Женька пробудился от противного лязга металлической двери. С трудом разомкнул находившиеся под каким-то тяжелым грузом веки, но тотчас зажмурился.

Глаза резанул ослепительный свет электрической лампочки. Недоумевая от всего происходящего, резко привстал на спружинившей кровати, ошалело осматривая убогий интерьер незнакомого помещения.

В проёме двери стоял высокий черноусый милиционер с сержантскими нашивками:
-Ну, что, дембель, очухался? — с коварным ехидством осведомился вошедший.
-А чёй-то? — изумлению парня не было предела. — А где это я?
-В санатории. Называется «Южный берег», — хохотнул милиционер. — Слыхал про такой?
Покрываясь липким холодным потом, Женька с ужасом осознал, где находится. «Но, чёрт побери, как, за что?» — мучительно соображал, ничего не понимая.
-Слышь, сержант, а чего я натворил-то?
-Драку ты вчера устроил на танцах, кучеряво повоевал, дружище. Давай двигай, начальник ждёт.

Внутри у арестанта пылало нестерпимым огнём («трубы горят»), скулы свело. Во рту, как шутят знающие подобное состояние острословы, будто эскадрон проскакал. Сказывались последствия дичайшего похмелья. И как ни силился Женька что-то вспомнить, убейся — ничего не прояснялось.

В коридоре сержант налил парню кружку воды из бачка и с нескрываемым интересом наблюдал, как Женька гасил жар жадными глотками, двигая острым кадыком.

-Да, паря, припекло тебя здорово! — сочувственно покачал головой, меняя язвительный тон на более миролюбивый.

Начальник милиции выяснил личные данные задержанного, потом с минуту строго разглядывал коренастого парня со вздёрнутым носом, стыдливо отводящего глаза в сторону.

— Считай, повезло тебе, Гуд-ков Евгений Петрович: упёк бы на пятнадцать суток, да обстановка в районе горячая, пожары кругом, не до тебя. Подписывай протокол и марш домой. Бумагу вышлю твоему начальству (недавно после дембеля устроился парень в Агропром-химию).

Ощущая полный раздрай в голове и не имея никакого «копья» в кармане, двинул Женька домой, преодолевая десятикилометровое расстояние с самым паскудным настроением.

Высветилось в памяти только начало вчерашнего субботнего вечера. Отмечая с дружками Серёгой и Вовкой Яблочный Спас, выдули несколько «голенищ» красноты и ломанулись на танцы в парк. Дальше — провал, какие-то суматошные движения, мелькающие потные физиономии — и всё.

Испытывая чувство гадливости, Гудков резко бичевал себя: «Идиот, дурак неумытый! А ещё отличник боевой и политической подготовки, занесён в книгу Почёта части! Эх, зюзя! Увидел бы меня комбат Степчук! Выдал бы взыскание с твёрдым белорусским акцентом: «Тры нарада вне очэрэди!» Да вдогонку добавил бы любимый неуставной афоризм: «Засушыть и возрадовацца!»

Стояла духота. Мимо Женьки то и дело проносились машины, в том числе и пожарные. В небе, постепенно приближаясь, а затем отдаляясь, выписывал круги вертолёт.

Дома парня ожидал не менее горячий приём не спавшей всю ночь, метавшейся от окна к окну измученной матери. Выплёскивая и снимая нервное напряжение, сходу вцепилась во всклокоченные патлы сына, обрушив поток брани в его адрес. Слыла она непревзойдённым мастером по части острых выражений:
— Лапоть ты берёзовый! Дорвался до винища! Гнездо твоё воронье!
Слушать это было невмоготу, рванул бедолага на улицу, успев осушить ковшик холодной воды. У дома Стёпки Мош-кина сидели на лавочке вчерашние собутыльники. Стёпка-то и поведал, что было на танцах:
— Попёр ты, братан, с какого-то перепуга на музыкантов. Орал, что они прохлаждались тут, а ты два года служил, что ты танкист гвардейской Тацин-ской дивизии. Инструменты вырывал, барабан опрокинул. В общем, почудил, Жеха. Потом милиция появилась, под микитки тебя, гвардейца, да и в вытрезвитель.

Это было ужасно! Женька схватился за голову: ведь не шпана он разухабистая, вполне себе нормальный. Ничего подобного раньше с ним не происходило. Знать, здорово ошеломутило его, привыкшего к здоровому армейскому распорядку, не знавшего и запаха спиртного. Да и жара дела не убивала — вот и пошёл вразнос. И всё же парень вполне осознавал, что это не оправдание.

А духота не спадала. Улица окуталась едким молочным дымом. На задворках некоторых изб встревоженные домовладельцы лихорадочно копали ямы, чтобы уберечь ценные вещи от (не дай, Бог!) прорвавшегося к посёлку огня. Всё это разительно напоминало обстановку из военных фильмов.

Вскоре к парням примчался Сашка Коршунов:
-Вот, вы где! Директор приказал завтра к восьми утра к проходной. Едем на пожары.

Из всех крупных предприятий района была задействована техника и сформированы сменные бригады для круглосуточного дежурства в лесу.

Команду агрохимовцев отрядили в район деревни Дарьи-но. Представшая в ней картина напоминала не то набег воинственной татарской орды, не то лихой разбой опричников Ивана Грозного.

Догорало несколько домов, по обоим берегам реки были разбросаны вытащенные вещи, в реке плавали гуси, куры, визжали поросята. В уши бил душераздирающий плач женщин, ставших в одночасье погорельцами. На глазах прибывших вдруг вспыхнул один из домов, причём воспламенился он от адски раскалённого воздуха.

Женьке, как танкисту, было известно про кумулятивный снаряд, который прошивал броню, но взрыв происходил внутри машины. С неожиданно вспыхнувшей избой произошло нечто подобное. Возле одного дома, выстроившись цепочкой, дюжина парней и мужиков передавала вёдра с водой из реки, отстаивая жилище своего товарища по работе, поливая крышу и стены.

Однако ни помогать, ни тем более созерцать печальное зрелище было некогда. Вперёд, в лес, навстречу опасности!

Женькина бригада рассредоточилась на отведённом участке. Задача стояла такая — локализовать по мере необходимости возникшие участки возгорания имеющимся шанцевым инструментом. И рабочие достаточно легко справлялись с этим, но до поры до времени.

После обеда задул ветер, и небольшие очаги постепенно стали выходить из-под контроля, образуя сплошную линию. Густеющий дым летел навстречу, окутывая белой пеленой кусты и деревья.

Женька остервенело лупил лопатой по стелющемуся огню. Дым ел глаза, першило в горле. Около него тоже подбегали к пламени и отбегали люди, натыкаясь друг на друга.

Вокруг шипело, трещало, ухало. От этого высветился в памяти парня совсем ещё недавний армейский эпизод. Их танковый батальон, дислоцировавшейся в Монголии, по просьбе братского народа бросили на тушение степи.

Бились Женькины сослуживцы в авангарде яростно, самоотверженно, выигрывая время, чтобы успели другие батальоны подготовить всё необходимое для обуздания стихии. А потом по приказу спешно отступили к подготовленной вспаханной широкой длинной полосе. И был пущен встречный огонь.

Картина впечатляющая! Сшиблись грудью две огнедышащие лавы, взметнулись вверх и упали замертво. Через неделю перед всем батальоном Женьку и ещё наиболее отличившихся отметили благодарностью.

Все были рады. Если и был кто недоволен, так это старшина Лёзин, косолапо бегающий по казарме и с уксусно — кислой миной на лице выдававший новое обмундирование. Это ж сколько сгорело гимнастёрок, брюк, пилоток! Старшина — мужик деловой, хваткий. Но, как утверждала солдатская молва, жуковал умело и хитро с вещевым имуществом. А солдатская молва верная — не базарная сплетня.

Ну, а в лесу ни о каком встречном огне не может быть и речи. Ветер не успокаивался, обдавая нестерпимым жаром и заставляя людей ретироваться под неуклонным жгучим натиском.

Огонь в мирно текущей жизни — благодетель, но выпущенный, как джин из бутылки, превращается в страшного врага.

Языки пламени лизали стволы деревьев, добираясь до вершин. Взбесилось, взъярилось страшное чудовище, как будто сотня огнедышащих змеев, выплёвывая из пасти жгучие острые жала. И вот тут уже все бросились бежать от огня. Кто — то дёрнул за руку Женьку, продолжавшего свою неравную битву, и завопил:
— Беги, дурак, сгоришь!
Удирать надо было к спасительной реке, где большая поляна. Женька бежал, подгоняемый гулом и треском. Отхаркивался, падал и снова бежал. Неожиданно растянулся, напоровшись на упавшее толстое бревно. И услышал умоляющий крик:
-Помогите! Ох, смертушка моя!
Ну, вот ещё лихо — этим деревом придавило ноги несчастной женщине. Гудков остановил несущегося мимо высокого парня. Мешкать нельзя ни минуты. Женька скомандовал:
-Тяни её за руки, я попробую приподнять бревно.
Крепок телом парень, но и дерево тяжёлое, усадистое. Давно, однако, подмечено, что в экстремальной ситуации смельчаки обретают дополнительные силы.
-Ы-ы-ыых! О-о-о-ох! — издавал он звериный рык с искажённым от напряжения лицом, напрягая жилы на руках, тягал проклятое бревно. Хотя бы небольшое пространство, лишь бы освободить ноги!

И вот, наконец, улыбнулась удача! Напарник вытащил страдалицу. Не раздумывая, Женька взвалил её на спину и незамедлительно помчался, спасаясь от настигающего огня.

У вожделённой реки, хватая воздух широко раскрытым ртом, плюхнулся от усталости на траву. Рядом причитала спасённая женщина:
-Ой, спасибо, родимый! Храни тебя Христос!

Женька сел и только сейчас ощутил безмерную тяжесть во всём теле. Ныли руки и плечи, гудели ноги, нещадно саднило под правой лопаткой. Всё лицо пылало. И одежда имела печальный вид: прожжённые в разных местах брюки и рубаха, левый сапог «просил каши», а кое-где резина скукожилась от жара. Вокруг сидели и лежали люди, некоторые забрались охлаждаться в реку. Уже заботливо оказывали помощь мед-сёстры.

Вскоре к Гудкову подсел длинный парень, в котором он узнал давешнего помощника.
-Есть закурить, земеля? -повернулся к Женьке и удивлённо присвистнул. — А, это ты, дембель!

Это был тот черноусый сержант из вытрезвителя. Впрочем, усы у него под огненным воздействием приобрели рыжевато — пепельный оттенок.

— Меня Женькой зовут, — парень протянул руку милиционеру.
— А я Витька. Ты молоток, Женька, — стиснул тот ладонь Гудкова.
— Ты тоже, Витька, не промах! — заулыбался Женька в ответ.
— Давай к нам, в милицию!
— Я подумаю, — проговорил Женька.

Через день ветер поменял направление и пригнал долгожданные хмурые тучи. На счастливых лицах людей перемешались слёзы и капли дождя.

Прошёл огонь, пройдёт и вода, а «медные трубы» нас не волнуют. В милицию Женька не пошёл, шоферил в родной Агрохимии.